СИНДРОМ ЦЫМБАЛЮКА

Санаторно-курортный рассказ

   —

     ПРОЛОГ
 

…Она. Ее голос, стан, походка. Глаза…

Мне никогда не быть вместе с ней.

Ни с ней, ни любой другой…

Даже с соседской девчонкой…

Все течет, все меняется. Да только как-то параллельно и мимо. Я обречен на одиночество. Одиночество в толпе. Я не могу даже влюбиться. Мне это противопоказано. Но без этого всё (ВСЁ!), что я делаю и пытаюсь делать, и гроша ломанного не стоит…

Если Магомет не идет к горе, то, как известно, что-то обязательно случается с горой, и она сама срывается со своего насиженного миллионами лет места.

Если ты оказываешься обездвиженным, то все начинает двигаться вокруг тебя. От мебели до ночных ваз. Современный уровень цивилизации это позволяет. Типа замена. Все равно, что отрезать кому-то ноги, и заменить их суперсовременными сверхпрочными протезами. Быстрыми, не знающими усталости, во стократ лучше любых ног. Но на которых почему-то чувствуешь себя, как на тележке.

Спас-сибо.

Особое спасибо тебе! Слышь, ты?! Как там тебя? Иисус? Магомет? Аллах? Будда? Высший разум?.. Как Выродка не называй… Впрочем, глупо злиться на плод человеческого (причем доисторического) воображения, пусть даже и порочный. В конце концов, каковы создатели, таков и плод.

Мне говорят некоторые: смири, мол, гордыню, избавь свое сердце от ожесточения, молись и откройся Богу. Станет легче…

Ага. Щас!

Проповедующие… «Прозревшие», одухотворенные дяди и тёти, искренне желающие тебе помочь и знающие панацею. Ответы на все вопросы…

Да вы все вместе взятые за всю свою никчемную жизнь не испытали, не почувствовали и сотой доли того, через что прохожу я каждый день. Вы и слов таких не знаете, которые составляют основу ежедневной, ежечасной работы моего мозга!

Нет, легче-то мне, может, и станет… Как от искусного внушения. Или от водки с наркотиками. Только поутру всегда бывает похмелье-ломка. Когда ты понимаешь, что вся эта любовь, пресловутая божественная благодать – не больше, чем иллюзия. Глобальный самообман. Реальна только твоя болезнь, которая, как и все, что с нами происходит, была нужна «любящему Отцу». Неважно, зачем. Нужна! Как и то, что тебе противопоказана любовь.

Ибо все, что ни идет, идет только по его воле. И ни по чьей больше! Это – суть любой религии, любого верования, любой теологической концепции. Их основной тезис.

Больше мне можно ничего не рассказывать. Прочие разговоры – о божественной мудрости, любви, справедливости, о том, что он каждому предоставляет выбор… – всего лишь налет на этот основной тезис, ширма для застлания глаз. Лицемерное словоблудие, которое мне давно не интересно.

Да, открыть секрет (если для кого-то это еще секрет), почему в большинстве теософий фигурирует «выбор» для никчемных белковых организмов (нас, то есть)? Все очень просто: потому, что, несмотря на генетическое желание залезть к кому-то под крылышко и положиться на чью-то «высшую волю», мало кому приятно ощущать себя марионеткой. Каковой он и является согласно этим же трепософиям.

Ладно, хватит об этом. Не стоит оно того.

…Телевизор почти не смотрю, хотя там тысяча и один канал.

Тоска.

Реклама… Сплошная убогая реклама, которая делает бессмысленным просмотр всего остального: оно просто теряется и растворяется в ней. Но, честное слово, если бы просмотр всего остального имел хоть какой-то смысл!

Ведь, что смотреть-то? Лживые теленовости про бандитов-политиков, после которых возникает нестерпимое желание набить дуракам-ведущим морды? Бесконечные примитивные боевички для малолеток и такие же бесконечные сериалы для домохозяек, авторы которых то и дело проявляют себя, как постоянные клиенты психдиспансера? Что еще? Ну, в перерывах между рекламным поносом еще часто встречаются идиотские ток-шоу с якобы умными людьми и экстрим с загорелыми накачанными парнями (чисто канкретными пца-анами), которые, судя по их откормленности, ухоженности зубов и ногтей, настоящего экстрима и не нюхали (ну, разве что – в разборках)… Некоторые из этих «пцанов» мечтают даже об экстриме на других планетах… Эх, ребята! Влезьте в мою шкуру, когда ты не можешь сделать элементарного, но, тем не менее, живешь полноценной жизнью. И не день, не неделю, не месяц – всю свою долбанную жизнь! Вот вам – настоящий экстрим. Похлеще любой планеты.

Да, и обязательные – утром и вечером – телепроповеди! В которых отрабатывающие гранты олигофрены-проповедники рассчитывают, очевидно, на полное отсутствие ума и знаний у телезрителей. И, поэтому, играют на настолько низменных человеческих чувствах, что ниже только подвал… И о погоде…

В общем, это «окно в мир», которое делает из нас безмозглое жвачное стадо (и кто бы после этого удивлялся, что нами управляют те, кто управляют?), редко показывает что-то стоящее. Уж лучше смотреть просто в окно.

Для здоровья полезней.

Когда же ти-ви все-таки пробьет на что-то, что еще можно смотреть, я непроизвольно ищу глазами её…

Её губы, волосы, глаза… Сердце просто останавливается, когда она появляется на телеэкране. Недостижимая, несбыточная мечта, ради которой я давно готов на все.

Все!

Но нет во Вселенной силы, которая может взять это мое «все». А взамен дать мне то, что я хочу.

Гори оно все синим огнем!

Чудес не бывает. Я это знаю. И тем не менее, я надеюсь на чудо. Я жду его каждый день. С этим ничего не поделаешь. Наверное, так мы устроены.

Только не надо меня жалеть!

Ненавижу эти сопли и всех, кто их производит. Сострадание – хуже страдания, говорил Ницше.

Поэтому, не обижайтесь, господа жалостливые доброжелатели, не удивляйтесь «неестественной» реакции, когда вас выставляют из квартиры. Случайно встретившись со мной и ужаснувшись, не меня они, господа доброжелатели-проповедники эти, а себя успокаивают. И себя же убеждают в существовании «высшей справедливости». Бога. Который «исцелит», «отведет» и «не допустит».

Который нужен, на самом деле, не мне, а им…

…В другой комнате зазвонил телефон. Трубку поднял отец. Это был звонок из Киева.

Я это почувствовал…

 

 


*   *   *

В своем управляемом мыслью – физических движений он делать не мог – гравитационном кресле парень завис перед семидесятиметровым лиловым тоннелем. Входом в Зону. Профессор похлопал его по плечу:

– Ну, мой мальчик, до встречи через три месяца. Главное, ничего не бойся, все будет хорошо. Отныне у тебя будет все по-другому. – И улыбнувшись, добавил: – И первая партия в пэйнтбол – моя!

Профессор провожал взглядом своего пациента, в одиночестве бесшумно скользящего сквозь тоннель, пронизанный действующими прямо на подкорку головного мозга мазерными[1] излучениями, каждый метр которого все глубже погружал юношу в благостный псевдонаркоз.

 

*   *   *

…вообще-то, он планировал перелететь Бурю по баллистической траектории…

Впрочем, «Буря» – слишком сильно сказано. Какая там Буря! Так, – локальная непогода, вызванная профилактикой станции «Климат-10», проводящейся в среднем каждые пять земных лет. Не чета тем страшным Бурям, которые еще полвека назад обволакивали сорванным с поверхности грунтом всю планету. Да и не грунт, и не песок там уже, в основном, носится… Однако отсюда, из субкосмоса стратосферы, площадь несущейся внизу облачности выглядела весьма внушительно. И оказаться в эпицентре этой «локальной непогоды» все равно не очень приятно.

Но как раз из области эпицентра он и принял на общем канале сигнал бедствия, когда находился в восходящей ветви своей параболы, набрав уже порядочную скорость. Сразу стало ясно, что к месту катастрофы он оказался ближе всех. Пришлось тормозить и переходить на траекторию спуска.

Ливень в условиях силы тяжести тридцать восемь сотых жэ – зрелище, скажем прямо, экзотическое (для немарсиан, конечно): крупные круглые капли неспешно опадают с низких темно-фиолетовых туч, создавая некое подобие циркулярного душа. Ливень же с ураганным ветром в этих условиях, когда капли, дробясь в мелкую пыль, вместе с настоящей пылью несутся параллельно поверхности, наводя на ассоциации с чудовищным душем Шарко, надо показывать за деньги. Ну, а оказавшийся во всем этом маленький летательный аппаратик на гравитационном приводе, да еще и над выходящей из берегов лесной рекой с ее двухметровыми волнами, которая служит дополнительным донором летящей воды, – показывать за очень большие деньги. И слабонервных попросить из зала.

Его аппарат словно попал в аэродинамическую трубу.

– Я – эр-эм-1015-тый, – крикнул он в панель связи. – Есть кто живой? Ответьте!

Вода и все остальное, что мог поднять ветер, а мог он здесь поднять очень многое, изуверски хлестало по обшивке и окнам. Неплохо прижившиеся здесь деревья – в основном высоченные сосны – гнулись до самой земли, из последних сил держась за каменистую почву. Водная пелена сделала видимость почти нулевой. А низколетящие грозовые тучи погрузили этот утренний мир в полумрак, который время от времени озаряли слепящие вспышки молний.

Пришлось включить прожектор.

– Мы здесь! – прорвало, наконец, связь. – У дерева!

Но он уже увидел крытую резиново-пластиковую лодку, на которых обычно путешествуют по рекам. Она была привязана фалом к относительно надежной ели, росшей до паводка, вызванного ураганом, на берегу, и попеременно становилась то летающей лодкой, то подводной – так ее трепала нахлынувшая стихия. Тем, кто находился в этой лодке, приходилось явно не сладко. Хотя они и герметично закрылись в каютке.

– Вижу, – сказал он. – Держитесь, сейчас вытащу.

Его гравимар не был спасательным. Обыкновенная частная «Эллада». Но во всех современных аппаратах были предусмотрены кое-какие «навороты» на случай форс-мажора. Равно как и в школах вождения при сдаче на права штудировались разные спасательские приемы.

Ломая неистово бьющие по обшивке ветки, аппарат завис над лодкой, медленно снижаясь и не сводя с нее луч прожектора. Из плоского брюха «Эллады» телескопически выдвинулся манипулятор и аккуратно, но жестко захватил верхнюю балку каркаса лодки.

– Руби конец! – крикнул он по связи находящимся в лодке. – Сможешь?

От фала было легче избавиться, чем распутывать образовавшиеся из него в ветвях «чертовы бороды». К счастью, отцепить его оказалось возможным изнутри, не покидая каютки. После этого гравимар очень аккуратно, чтоб не пропороть лодку, вывел ее из-под растительности и подтянул себе под брюхо, набирая высоту.

Теперь можно оставлять этот экстрим, поднявшись над облаками, и поискать местечко поспокойней.

Он посадил машину на довольно обширной поляне, на возвышенности, у поваленного тополя.

Над головой еще проносились тучи, но дождь с них сюда уже не долетал – сносился ветром далеко на запад, туда, где остался грозовой фронт и откуда время от времени доносились раскаты грома. Все чаще и чаще из-за облаков проглядывало солнце. Потрепанной выглядела природа: лиственные деревья наполовину облетели, многие ветки были поломаны, со всей растительности медленно капало и ручейками стекало по ложбинкам… Но очень скоро эта среда придет в норму – у всего, что здесь адаптировалось, живучесть была весьма высокой. И у растительности, и у зверья.

Пахло озоном и хвоей.

– Ну, вы как, живы–целы?

– Да вроде целы, – сказал мужчина, рассматривая свою лодку, прислоненную к поваленному тополю. Выглядела она плачевно, но не безнадежно.

– Я связался со спасателями. Минут через сорок вас заберут.

– И что бы мы без вас делали?.. Минут через сорок от нас бы там, наверное, рожки да ножки остались.

– Вообще-то за вами могли бы прилететь и через пять, но я просто сообщил им, что вы уже в безопасности, а у них там небольшой аврал.

– Да уж, я думаю! Ладно, давайте знакомиться: меня зовут Стас Сомов. Это – моя жена, Алёна.

– Русские? – обрадовался он, переходя с интер-английского на родной язык.

– Скажем так: смешанные славяне, – улыбнувшись, ответил мужчина по-русски.

– Очень приятно. А я – Максим. Максим Строгий.

– И вы, значит, из наших? Повезло нам со спасителем.

Когда Максим пожимал им руки, его не покидало чувство, что где-то он уже видел этого Сомова. Эти сильные руки, уверенные движения, темные словно сверлящие насквозь глаза, в которых, тем не менее, нет ничего зловещего… Да и ее волевое красивое лицо ему тоже казалось знакомым.

– А вы давно на Марсе? – спросил Максим. – У меня такое чувство, что…

– Что где-то вы нас видели? – продолжила Алена. – Это многие нам говорят. Наверное, у нас лица характерные…

– Ну, уж этого я б не сказал…

– Впрочем, все может быть, вообще-то мы здесь уже местный месяц… – заметил Стас. – Кстати, давай на «ты», земляк, не против?

– Конечно, нет. Тогда меня можно называть просто Макс.

– Вот и славно. Ну, что, Макс, по полста?

– Уже?

– А кого ждать, спасателей? За спасение, за знакомство… Да и согреться нам надо. Успокоиться…

– Вообще-то, я – за рулем, – неуверенно сказал Максим.

– Да ладно! Поставишь на автопилот. И потом, насколько я знаю ваши законы, пятьдесят грамм старой доброй водочки здесь разрешается и за рулем.

– Не ломайся, Макс, – улыбнулась Алена. – Не спасателей же нам угощать.

Первым делом супруги уединились в лодке и сменили свои соприкоснувшиеся с непогодой комбинезоны. Потом Стас достал из лодки походный газовый костерчик, именуемый в народе «вечный огонь» и стилизованный под естественный: он довольно убедительно потрескивал и даже дымок испускал вполне натуральный – с запахом горящих сухих листьев и хвороста. Алена же похлопотала над припасенной провизией.

– Забавно, – усмехнулся Максим. – По идее, не вы должны меня кормить, а я вас. Не я ж потерпел бедствие.

– Да, но и не ты нагрузил себя едой на две недели путешествия, чтоб закончить его на четвертый день, – резонно заметила Алена.

Они устроились вокруг «вечного огня» прямо на земле, постелив брезент на низкую жесткую траву. Солнце уже почти разогнало тучи и теперь заливало все светом позднего утра. Ожили птицы. В основном воробьи.

Вот ведь какое дело: легкие пернатые здесь прижиться не смогли, осталась в основном «тяжелая авиация» – лебеди, гуси, цапли, утки, пеликаны, альбатросы… Понравилось на Марсе и пингвинам, они смогли тут даже летать на небольшие расстояния. Но вот воробьи!.. Да, эта братия, надо полагать, приспособится где угодно и к чему угодно. Как люди.

– Да, – говорил Максим, провожая взглядом уже далекий шторм, – на Земле при такой силе ветра это была бы самая заурядная гроза. А тут, нате вам – двадцать баллов по Рихтеру. – Насчет двадцати баллов по Рихтеру, это, конечно, была известная марсианская шутка. – И как вас, ребята, только угораздило в это влезть? Вы что, метеосводки не слушаете? Ясно ж было объявлено накануне: так, мол, и так, в связи с плановой профилактикой «Климатов» перепады температур на терминаторе будут сглажены не оптимально, поэтому там-то и там-то возможны локальные бури…

– Представь себе, – сказала Алена. – Не слушаем. Приемник нафиг отключили – полное отрешение от цивилизации, дикая природа, хоть и не первозданная. Только вдвоем. Романтика. Не это ли мечта современного человека?..

– Вообще-то мы ученые, – сказал Стас, – и сплав по Нью-Лене входил в программу нашей работы, анализ экосистемы изнутри, так сказать. Ну, и на несколько дней решили дать себе передышку: только ты и я, и никаких радиоволн…

– Ученые? – оживился Максим.

– Я – микробиолог, Аленка – технолог квантовых систем.

– О как… Технолог квантовых систем…

– Что, – наигранно возмутилась девушка, – не женское дело? Киндер, кюхе, кирха? Вот все вы такие!

– Ну-ну-ну, – смеясь, запротестовал Максим, – только не надо вешать на меня чужих собак! Я этого не говорил. И потом, какие-то утрированные у вас, барышня, представления о наших взглядах. Есть же еще разные конкурсы красоты, агентства топ-моделей всякие…

– Это что, просто оригинальная лесть или еще и попытка приставания? – блеснула глазками Алена.

– Смотри, я – ревнивый! – погрозил ему пальцем Сомов, отправляя себе в рот лоскут ветчины.

– Не беспокойся, Стас, – заверил его Максим, – никто твое добро не тронет: у меня дома – такое же. Да, так на чем мы остановились? Могли бы с собой андроида взять. Он бы вас в обиду не дал.

– Угу, – кивнул Сомов, – и корабельный компьютер, связанный сглобальной инфо-сетью Солнечной, который просчитывает и указывает тебе каждый твой шаг и физическое усилие. Тебе ж сказано: люди решили побыть одни…

– Понял. Ну, а тут чем занимаетесь, на Марсе?

– Да… – Сомов не успел договорить: произошло то, что наглядно проиллюстрировало род их деятельности на этой планете.

Маленькая рыжая молния во мгновение ока унесла жестянку с ветчиной. Это был бельчонок. Через секунду зверек вместе со своей добычей был уже у дальней ели.

Алена весело рассмеялась.

– Совсем распоясались, поганцы, – беззлобно вздохнул Максим.

– Вуаля, – сказал Сомов, и кивнул в сторону бельчонка: – Вот этими мелкими правонарушителями мы здесь и занимаемся.

– Не понял.

– А что тут понимать? – начал он, доставая из сумки новую консерву. – У меня ж специализация какая – эволюционное планирование экосистем. Вот меня и попросили на вашу «Беличью планету» разобраться с нагло растущими популяциями этих, закононепослушных. Хищники-то с ними пока что не справляются…

Что правда, то правда – «Беличья планета». Именно таким Марс и слыл последние десять земных лет. Как когда-то Австралия была кроличьим континентом, а Новая Зеландия – островами пони. По душе пришлось здесь белочкам, ой как по душе! Климат идеальный, еды навалом, естественных врагов нет. То есть, они тоже ввозились и лихорадочно разводились последнее время, но пока толку от них было мало – хищникам вообще трудней адаптироваться к новым условиям. Белочки же плодились по экспоненте, и грозили стать экологическим бедствием уже в масштабах не континента, а целой планеты.

– Ну, а заодно и мою жену пригласили, – заключил Сомов, подмигнув. – Как бесплатное приложение.

– Не обращай внимания, – невозмутимо пояснила Алена. – Это у нас ревность такая. Научная. Ведь неизвестно еще – кто чье приложение. Статистические осцилляции-то считать не каждому мужу дано. Ученому, я имела в виду. Как и экосферное ожидание просчитывать. А кто скажет, что экологическая система – не квантовая, пусть первый бросит в меня Большим Сиртом. Так, кажется, у вас одно плато называется?

– Так, – подтвердил Максим.

– Ну, при таком начальном условии, – засмеялся Стас, – конечно, никто не скажет…

– Блин! – озарило вдруг Максима. – Так это что же получается, что я только что спас планету?!

– Еще нет, – заметил Сомов. – Но когда мы ее спасем, обязательно впишем тебя в свой отчет с вынесением благодарности. Правда, дорогая?

– А можно деньгами? – поинтересовался Максим.

– Ну, это не к нам. Это ты к своему правительству обращайся. А мы – люди небогатые. Накормили, и на том скажи спасибо.

– А ты-то сам как здесь оказался? – спросила Алена, передавая Максиму бутерброд.

– Да с работы летел. Домой.

– Что, охранником где-то работаешь?

– Почти, – театрально зевнул Максим. – Астрономом. По сути ведь астрономы – те же охранники. Только всего человечества, и в масштабах Вселенной.

– О-о-о, да мы, считай, коллеги…

– Ну, разве что по общему граниту науки. Слушайте, ребята, и все-таки где-то я вас видел, зуб даю! Только точно не на Марсе. Я бы запомнил.

Супруги задумались.

– А ты на Земле давно был? – спросил Сомов. – В Киеве?

– О! Так оттуда ж мои предки! Из Киева! Но сам я там лет пять не был… Как и вообще на Земле.

– Ну, тогда я не знаю… Пять лет назад и нас там еще не было. Вообще-то, мы родом из Николаева. Земного, в смысле…

Максим шлепнул себя по коленям:

– Так вот оно! Я ж тогда именно в Николаев и летал. Там у вас еще плавающая обсерватория строилась. Правда, метеорологическая…

– …А мы там тестировали автономные системы жизнеобеспечения, – начал вспоминать Стас. – Как же, как же, помню. Ну и встреча!

– Здрасте! – рассмеялась Алена. – Идентифицировали, наконец, кто есть кто и где встречались. Братья по разуму!

– Не-е, за это надо отдельно выпить, – заявил Максим.

– И много… – добавил Сомов.

– Стоп! – сказала Алена. – Это ж будет уже больше, чем пятьдесят грамм?

– А! – отмахнулся Макс. – А автопилот на что? Довезет. Тут недалеко и спокойно – тридцать пять верст на юго-восток всего. Кстати, я настоятельно приглашаю. С женой познакомлю…

– Обязательно, – заверил Сомов. – Как только дела маленько разгребем, ваших хвостатых правонарушителей упорядочим…

– Да, не каждый день встречаешь по сути родные лица среди здешней «разноцветной» братии. Ну, за земляков!

…Солнышко начало пригревать – во всяком случае, пар изо рта идти перестал.

– Вообще-то, как вы, наверное, уже заметили, – говорил Максим, – народ здесь собрался весьма разношерстный – от скандинавов до аравийцев и афроамериканцев, которые тут предпочитают называться уже афромарсианами. Правда, осевших на ПМЖ пока немного и публика в основном довольно приличная. Кого попало сюда не пускают.

– Да, мы с женой уже заметили, что визовый режим у вас – драконовский.

– И правильно, доложу я вам. Марс ведь уже лет сорок с гаком – благодатный край, лакомый кусочек. Дай только слабинку, сюда понанесет всяких «джентльменов удачи». Хватит с нас белок.

– О, да ты, батенька мой, – улыбнулся Сомов, – ультра… извиняюсь, патриот. Марс марсианам, значит? Где-то такое мы уже слышали…

– Да? Вам так показалось? Зря. Я просто вспоминаю ту же Америку. Постколумбовскую. Вместе со всякими свободомыслящими и гонимыми, понесло туда и тучи «свободомыслящих» и «гонимых» уголовников и аферистов. Вот вам и «дикий запад» – романтика двенадцатилетних. Австралия – та вообще была сплошной колонией каторжников, Новая Зеландия – островами для ссылки душевнобольных… Нет уж, спасибо. Некоторые романтики до сих пор слюной исходят при мысли о марсианском «диком западе». А что? Пустынь целая планета – была. Шляпы, лошади, кольты… А вот вам! – Максим сделал незаконченное локтевое движение, в продолжении которого легко угадывался всем известный жест, символизирующий это самое «вот вам!». – Туда, братки-романтики, – в пояс астероидов и дальше. Чтоб вами тут и не пахло…

– Смотри, жена, как люди родину защищают! Не то, что мы там, на Земле, – космополиты всякие.

– Я тоже интернационалист, – заметил Максим. – Как и все марсиане. И кстати, мне больше нравится – люди Марса. Патриотизм и национализм, это ведь – две большие разницы. Верно?

– Все правильно, – вздохнула Алена. – И потом учтите, ребята, – пускать сюда всяких джентльменов удачи не стоит еще и потому, что мы должны думать и о наших подопечных, так сказать. Раз уж ТАКОЕ случилось, и случилось именно на Марсе. Мы здесь должны создать им оптимальные условия – как в физическом плане, так и в моральном…

На некоторое время все замолчали.

Нет, под «ТАКИМ» она имела в виду вовсе не белок. Всякие «беличьи проблемы» рядом с этим – мелочи. Игрушки.

Человечество вплоть до этого столетия всегда жило за счет потомков. Это был настоящий бич всех времен и народов, это везде и всегда следовало нещадно пресекать. Но в этом, именно в этом, люди так и не смогли отказать предкам. Рука не поднялась. Несмотря на все законы хрононевмешательства. Тем более, что закрыть сей Марсианский Феномен все равно не закроешь, также как и невозможно запретить пользоваться им с ТОЙ стороны. Осталось только взять это дело под свой контроль: Объединенное Правительство Марса объявило тысячекилометровую зону вокруг Феномена охраняемым государством Санаторным Заповедником. Связанный со всем этим проект получил название «Проект Портал».

А сам Марс вместе с его максимальной грависферой приобрел статус «экологического пространства»…

Из-за сосен донеслось нарастающее жужжание грузового гравимара спасателей.

– Ну вот, – сказал Максим. – Кажется, это за вами.

– Все, – вздохнул Сомов, поднимаясь на ноги, – банкет окончен.

– Ну, так я – мы – вас ждем, – напомнил Максим своим вновь открытым друзьям, когда те грузились в гравимар.

На прощанье Сомов крепко пожал ему руку, а Алена чмокнула в щеку.

 

 

*   *   *

– Переброска прошла штатно, – сказала Алена. – Объект освоился, включилась моторика, легенда выдержана. В данный момент он направляется в Основной пункт пребывания. Продолжаем наблюдение.

– Понял вас, Эльнова. До связи.

Когда изображение сотрудницы исчезло с дисплея, Зеленый повернулся к Сомову:

 – Ну, что скажешь?

– Скажу, что все как всегда: парень – что надо.

– Что ж, тогда начнем.

 

Необходимость в пресс-конференции назревала давно. Хотя бы уже потому, что вокруг Киевского Института Нейрохирургии стали ходить нездоровые слухи и псевдонаучные спекуляции. Начинался ажиотаж. Кое-кто даже говорил, что здесь совершается какая-то суперсекретная связь с потусторонним миром. Причем, как всегда, это утверждали с полным знанием дела бывшие или будущие пациенты совсем другого института.

Однако «чудеса» в КИНХ все же происходили, что вызвало небывалое паломничество сюда со всего мира. Да вот хотя бы одно из них: почему-то многие топ-модели с гораздо большей охотой соглашались пару-тройку месяцев поработать в Киеве, а не на показе мод в Париже. Примерно то же самое можно сказать и о кино-звездах, а также артистах театра… И дело здесь, очевидно, было не только в оплате. Но особенно интриговало то, что, по-видимому, даже самые безнадежные больные выходили из Института совершенно здоровыми.

Все это привело к тому, что стоило только, как говорится, свистнуть, и огромный конференц-зал Института претерпел настоящий аншлаг. Прибывшая масса людей мерно воркотала, настраивая теле- и радиоаппаратуру, готовя блокноты и диктофоны, переглядываясь и переговариваясь. Все были в предвкушении если не откровения, то уж точно каких-то сюрпризов.

И вот, наконец, в зал вошли двое – профессор и его ученик, а теперь и ассистент. Профессор был из тех людей, которые надолго не запоминаются и возраст которых определить невозможно – самый обычный невысокий человек, с прозрачными добрыми глазами и небольшой светлой бородкой. Его ученик, напротив, обладал всеми атрибутами яркой личности: высокий, стройный, лет тридцати, с гордо поднятой головой, он буквально излучал интеллигентность, напустив на себя легкий налет надменности и иронии. Казалось, он как рентгеном просвечивает своими черными глазами. Врачи были в традиционных белых халатах и держались абсолютно спокойно.

«Смотрите, вот они. Сам Зеленый с Сомовым, – прошелестело по залу. – Тише, тише…».

Непринужденно, словно перед тысяча первой лекцией, двое ученых уселись поудобней за уставленный микрофонами и диктофонами стол, осматривая притихшую аудиторию.

– Кажется, от нас сегодня ждут математического описания происходящих здесь чудес, – с невозмутимым видом открыл пресс-конференцию Сомов.

Из всех присутствующих тонкую иронию ученика мог распознать только профессор, который просто сказал:

– Мы готовы. Можете начинать.

С четвертого ряда поднялся приземистый парень в темных очках, джинсовой куртке нараспашку и кожаных брюках.

– Дэн Сташевски, агентство Ассошиэйтед-Пресс. Скажите, профессор, что тут у вас вообще происходит? Ведь ваше молчание порождает массу слухов. Например, некоторые говорят, что у вас здесь происходит нечто мистическое и сверхсекретное, чуть ли не «прямая» связь с Богом…

По залу прокатился небольшой гул.

– Звучит, прямо скажем, сильно и лестно, – улыбнулся Сомов.

– С богом, говорите? – сказал профессор. – Что ж, в какой-то мере это и так. Хотя все происходящие здесь «чудеса», как некоторые их называют, – дело рук человеческих. А молчали мы так долго потому, что занимались делом и не могли тратить время на разъяснения еще непроверенных фактов. Теперь же, когда эксперименты прошли удачно, и из Института с отличным показателями вышла пятая группа пациентов, мы готовы изложить общественности все, чем располагаем. Собственно, вся теперешняя деятельность нашего Центра основана на известной народной мудрости: «Все болезни от нервов»… Однако, если вы не возражаете, подробнее о нашей концепции расскажет мой коллега.

Он взглянул на Сомова, который чуть подтянулся и заговорил:

– Как известно, человек – это сложнейшая физико-химическая квантово-осциляционная система, находящаяся в крайне неравновесном состоянии, с колоссальным числом тончайших связей между всеми ее органами и блоками, в том числе и полевых…

«Квантово какая?», – послышался шепот.

«Это – не мат, редактор не пропустит»…

«Все-таки надо включить диктофон»…

Особенно выводило из равновесия словосочетание «как известно». Ох, беда с этими гениями! Сомов просто ловил кайф от вида озадаченных лиц напряженно слушающих его людей. От этого он физически ощущал свое превосходство, что его очень забавляло. Однако он был талант, лучший ученик профессора. А талантам, как известно, многое сходит с рук…

– Все эти связи, – продолжал Сомов, – фактически напрямую управляются центральной нервной системой, головным мозгом, то есть. Именно мозг отвечает за любые квантовые осцилляции (или биоритмы) каждого органа или клетки в отдельности и всего организма в целом. В нормально функционирующем организме все эти биоритмы, говоря фигурально, тщательно настроены, отрегулированы и приведены в оптимальное соответствие между собой, а также с внешней средой. Любое нарушение или десинхронизация этих осцилляций ведет к разного рода патологиям и заболеваниям. Это, собственно, и есть элементарный уровень, первопричина любого недуга. Именно с него нужно начинать любое лечение. Однако человек, как и всякое живое существо, состоит из двух основных и, как уже давно было установлено, равновеликих частей: это физическое и духовное, строго говоря, психическое, начала. Обе эти части чрезвычайно тесно соединены между собой многочисленными прямыми и обратными связями. Я приведу небольшой, но очень наглядный пример. Если мы ушибем ногу, нервный импульс поступит в мозг, где сосредоточены все болевые центры, хотя болеть будет не голова, а нога. А что будет, если мы как-то потревожим этот же нервный центр в мозгу? Заболит опять-таки нога, только теперь уже никак физически не поврежденная. Понимаете? Собственно, именно такими обратными связями и объясняется частая “боль в ногах” у безногих людей. Точно также можно объяснить и так называемую “боль души”, когда у нас дурное настроение. Помимо того, что в крови снижается уровень адреналина и сердце больше устает, еще и мозговые центры, ответственные за настроение, находятся в непосредственном контакте с болевыми центрами груди и, нарушаясь сами, затрагивают и их. А физически человек ощущает, кроме тяжести в сердце, какой-то дискомфорт или даже легкую боль в груди, принимая это за душевную боль, и не совсем обосновано разделяя понятия “души” и “центральной нервной системы”. Я вас еще не утомил? – улыбнулся Сомов. – Ну, потерпите, ведь вы жаждете полной и всеобъемлющей информации…

И опять ирония ученика была понятна только профессору. Но останавливать его было жалко, пусть мальчик порезвится. А «мальчик», сделав глоток воды из стакана и мысленно потешаясь над начинающими зевать и поглядывать на часы журналистами, продолжил:

– Вообще-то упомянутые мной обратные связи чисто спонтанно проявлялись и раньше. Скажем, на сугубо качественном и полумистическом уровне их используют те же экстрасенсы, с успехом влияя на особо внушаемых клиентов. Или же проповедники, демонстрирующие “чудеса веры” на таких же мнительных гражданах. Кстати, к обратным связям, их разновидностям, относятся и знаменитые шоковая и стрессовая терапии… Но все это носило и носит чисто эмпирический, ненаучный характер. Количественно же и строго Концепция Обратных Связей (ее полное название – Психокинетическая Концепция Обратных Связей Высшей Нервной Деятельности, ПККОСВНД) оформилась только шестнадцать лет назад и была окончательно развита в нашем Институте. Собственно, на этой Концепции, ее разработке, проверке, развитии, и была основана вся наша деятельность в последние пятнадцать лет. И надо сказать, мы весьма далеко продвинулись на этом пути, достигнув прямо-таки выдающихся успехов. Знаете, как ученый я не могу сказать, что в последние восемь лет работы Института у нас не было ни одного отрицательного либо нулевого результата. Это будет просто не точно. Вместо этого я официально заявляю: во всех ста процентах случаев… исцеление было полным и абсолютным!..

 

*   *   *

…был когда-то такой фильм «Лифт на эшафот».

Максим избрал лестницу, чтоб не повторить сюжет фильма. Правда это была лестница подъезда серийной девятиэтажки, а не шикарная лестница офисного небоскреба, и направлялся он не вниз, а вверх… Да и не убийство он собирался совершить. И спешить ему было некуда. Будет время еще раз все обдумать до крыши. Может он и передумает.

Хотя вряд ли.

Он уже давно не принадлежал этому миру. Как и все, прошедшие через «Проект». Осталось только переступить грань. Трудно поверить, но после Максим стал еще несчастней, чем ДО. Этот мир никогда не будет таким, как тот – мир вечного полудня, мир настоящих рыцарей и высоких технологий, мир мудрости и добрых драконов, мир прекрасных дам и миллиарда планет… Мир, где есть ОНА. А здесь… Прав был тот «оратор» в черной кожанке – человек в черном – вчера в баре: мы – уроды, тупиковая ветвь эволюции. Хоть и орал это спьяну, в драку лез к танцующим и секьюрити, и «ответил» потом за тупиковых уродов, все равно – тысячу раз прав. Мы, действительно, тупиковая ветвь. Болезнь материи. И если человечество и эволюционирует, то только к худшему. И то, чего по-настоящему хочешь, можешь получить только во сне или в забытьи «Проекта». «И если случится невероятное, – думал Максим, – и за этой гранью меня с распростертыми объятьями встретит боженька, который, согласно песням проповедников, всех безгранично любит, то я плюну ему в лицо и сам шагну в огненное озеро»…

Получается – лестница на эшафот.

Которая незаметно кончилась. Небольшой чердак – и вот он уже на плоской крыше, на самой ее кромке. У грани. От него испуганно пятится откуда-то здесь взявшийся бомж. Перед ним распростерся город, будто прощаясь, далеко внизу маняще сверкает на солнце асфальт… Безусловно, его заметят. Но до уговоров, и уж тем более до чьего-то геройства, дело не дойдет.

Не успеет.

Это надо было сделать еще там. Только при тамошней тяжести пришлось бы выбирать место повыше девятиэтажки. Чтоб наверняка. И красиво. Мемориальная Скала, например. Или Полуденный Утес. Или вообще – пик КИНХ… Умереть счастливым… Что может быть лучше? Только счастливым жить. Но это невозможно. Все когда-нибудь кончается. Тем более то. Правда, там Максим этого не знал. К сожалению.

Но теперь уж ничего не поделаешь.

«Простите меня, профессор, – только и подумал он, переступая грань, – что я порчу вам статистику. Но человек в черном прав… А я – не могу так больше. Без НЕЁ»…

 

…Весь в поту Максим вскочил на постели. И почувствовал колоссальное облегчение: это был сон.

Только сон.

Из тех, которые стремишься поскорей забыть, и благодаришь все мыслимые и немыслимые силы Мироздания за то, что этого нет. Ибо иначе это было бы слишком несправедливо, чего просто не может быть! Всего лишь сон… Полная противоположность тем сладостным снам, от которых ты пробуждаешься со слезами отчаяния и еще долго не открываешь глаза, напрасно тщась вернуться в тот прекрасный мир.

А еще он почувствовал неописуемую радость от нежного и теплого прикосновения сзади, к его плечам, к шее. Мрак спальни рассеивали только зеленоватый свет таймера на стене да яркие горошины звезд над прозрачной крышей, среди которых заметно двигалась крошечная картофелина – Фобос. А тишь марсианской ночи нарушало только его учащенное дыхание и ее спасительный сейчас шепот:

– Ш-ш-ш… тихо-тихо… Успокойся, любимый. Это всего лишь сон…

Этот голос. Он бы слушал его вечность. В любых тонах. Она тоже поднялась, обняла его. Прикоснулась губами к его щеке…

– Знаешь, – шепнул Максим, окончательно успокаиваясь, – мне иногда становится по-настоящему страшно. Когда я осознаю – не смогу жить без тебя. И мне все равно, каков будет мир, и что будет твориться вокруг – лишь бы мы были вместе.

 

*   *   *

– Это Эльнова. Сводка по двести восемьдесят седьмому. Конец первого месяца. Объект вошел в стадию «эф» – соннокардия. Уровень психорезонанса семь и один – почти стандарт. Без отклонений.

– Принято. Продолжать тэнзиоз. Мощность эктомоды – девятнадцать.

– Вас поняла: эктомода – девятнадцать эрг.

– Что-нибудь еще? Рефлексы?

– Рефлексы в норме. Да, вот еще что: тут один неучтенный фактор нарисовался.

– Да? И какой же?

– Ну, пока особых оснований для беспокойства нет… Просто в его снах постоянно фигурирует какой-то человек в черном.

– Из наших?

– Пока не знаю. Но выясню.

– И побыстрее. Конец связи.

 

…– Антон Саницкий, телеканал “Норд”. Несмотря на академический статус вашего Института и такие впечатляющие результаты, некоторые все же утверждают, что вы здесь занимаетесь шарлатанством и фальсификацией, и что ваша Психокинетическая Концепция, мягко говоря, надумана, высосана из пальца. Как бы вы это прокомментировали?

Очевидно, что настал черед старых знакомых – провокационных вопросов.

– Ну, что вам на это ответить? – сказал Зеленый. – Сомнения и вопросы – это то немногое, что отличает людей от животных. Поэтому мы находим эти разговоры вполне естественными. Но мы ни от кого не скрываем ни результатов нашей работы, ни ее теории, которую может проверить каждый, если, конечно, у него хватит для этого квалификации. Понятно, что легче всего сидеть в кабинете и критиковать все новое, тем более, если это новое вам экономически не выгодно… Однако скептикам я обычно привожу изречение основателя Концепции Обратных Связей академика Виталия Цымбалюка: «Если, мягко говоря, неидеальные условия жизни могут абсолютно здорового человека довести до инфаркта, то почему невозможен обратный процесс при помощи идеальных условий?». От себя могу добавить, что психофизические связи уже давно не считаются в науке необратимыми, как, например, необратимо падение в пропасть. Непознанными – да. Бесконечно сложными – разумеется! Таинственными – сколько угодно, но никак не необратимыми! И, собственно, познанием этих связей и занимается Психокинетическая Концепция. Надеюсь, вас удовлетворил мой ответ?

– Марина Ходжай, агентство МИРА-Новости. Скажите, пожалуйста, неужели вашей методикой действительно можно полностью вылечить любую болезнь? Или все-таки есть исключения?

– Исключений нет никаких, – отрезал профессор. – Я могу заявить это со всей ответственностью и подтвердить документально. Однако, справедливости ради, следует заметить, что наиболее эффективно лечатся сугубо функциональные расстройства организма, связанные с нервной системой и мозгом. Несколько более туго идут физиохимические заболевания, такие как рак, СПИД и так далее. Но курс лечения в нашем Институте в конечном итоге снимает всё. Послушайте, мы вполне понимаем ваш здравый скепсис и недоверие, а значит, и причины подобных вопросов. В конце концов, несмотря на развитие медицины во все времена существовали неизлечимые болезни. Но вы уж мне поверьте, с появлением Психокинетической Концепции Обратных Связей эти времена безвозвратно уходят.

Дальше последовал избитый вопрос о самом наболевшем:

– Антон Уваров, телеканал Индерс. Скажите, пожалуйста, во сколько примерно обходится полный курс лечения Институту, и насколько оно вообще доступно простому человеку?

– А как вы думаете, – продолжал отвечать Зеленый, – сколько может стоить дать человеку ВСЁ? С этой точки зрения, весь комплекс лечения человека до его полного выздоровления, как высокотехнологический процесс, обходится практически даром – порядка сотни тысяч с небольшими вариациями. Но и это «практически даром» далеко не каждому по карману. Поэтому мы стараемся помочь всем, кто смог сюда попасть. Потому что в наш Центр выстроилась грандиозная очередь и попасть к нам уже большое достижение. Но, думаю, все понимают, что как бы ни был велик медицинский центр, один он просто физически не в состоянии помочь всем нуждающимся…

– Говорить дальше, или сами взрослые? – вставил Сомов.

Далее следовали вопросы нескольких зарубежных журналистов. Их интересовало все то же: когда, все-таки, и у себя дома они смогут иметь такое удовольствие за свои деньги – и желательно небольшие? И ответ был все тот же: когда сильные мира сего поймут, что это вовсе не очередное, пусть даже и эпохальное, открытие. Это – спасение человечества. И не только в физическом отношении. Львиная доля населения планеты, вставшая с постели, будет иметь уже принципиально иной взгляд на мир, нежели у тех, кто никогда не проходил через подобное. Ведь это люди, которые знают НАСТОЯЩУЮ цену жизни. И цену всему.

После некоторого замешательства журналисткой аудитории, в зале поднялась привлекательная особа с ярко-рыжей пышной прической.

– Елена Силкова, корреспондент журнала “Инна”. У вас в Институте часто работают фотомодели. А вот скажите, если можно, чем они занимаются и что их здесь так привлекает? Спасибо.

Ученые улыбнулись.

– У нас временно работают не только фотомодели, – сказал Зеленый. – Порой у нас работают и эстрадные, и кинозвезды, да и театральные актеры, когда мы их приглашаем. Что их здесь привлекает? Я бы очень не хотел выдвигать на первый план только экономическую выгоду, которую они получают, и весьма немалую, хотя не сомневаюсь, что у некоторых доминирует именно она. Но все же, как я уже говорил, наше лечение – это на семьдесят процентов большая жизнеутверждающая игра. И, возможно, для человека творческого, с высокими принципами и моральными качествами эта его игра, его несколькомесячная роль, становится самой главной ролью в жизни. Ролью, которая кому-то возвращает жизнь, делая мир лучше! Пусть это звучит слишком высокопарно и романтично, возможно, все гораздо проще. Более прагматично. Не хочу показаться идеалистом, но мне, повидавшему жизнь человеку, хотелось бы верить именно в такие – «не практичные» – побуждения. Впрочем, какой-нибудь арабский шейх или тот же российский газовый магнат, направляясь сюда, вполне может, сами знаете, за какие деньги, прикупить голливудскую звезду себе для лечения…

 

*   *   *

Маленький шарик солнца медленно поднимался над зеркальной глазурью прозрачного океана. Максим посадил свою «Элладу» на специальной площадке метрах в тридцати от стоящего на берегу дома с куполообразной крышей и ступил на песок. Как только он это сделал, к хозяину галопом понесся Фобос – огромный пес породы ньюфаундленд – и наверняка сбил бы его с ног, бросившись в объятья. Но Максим нагнулся, и пес пролетел над головой, приземлившись на плоскость машины. А с террасы дома ему радостно махнула рукой Сабина – его единственная и самая большая любовь.

Максим был по-настоящему счастлив. От жизни он получил все, чего хотел, и сейчас каждый день, каждый час, каждую секунду получал от нее только удовлетворение. Он занимался любимым делом – астрономией, на весьма приспособленной для этого планете в оснащенной по последнему слову техники обсерватории. На одной из лучших моделей личного гравимара он возвращался с работы в свой дом на берегу теплого океана, обустроенный по последнему визгу моды. Там его ждала самая прекрасная девушка в мире, которая хотела быть только с ним, и самая лучшая в мире собака, которая считала его богом. Его родители, работающие в разных уголках Солнечной системы, гордились своим всемирно известным сыном и регулярно выходили с ним на видеосвязь, установленную непосредственно в его доме.

Марс оказался идеальным местом для таких людей, как Максим Строгий: здесь еще достаточно безлюдно, чтоб тебя не доставали, и достаточно близко к Земле, чтобы не чувствовать себя одиноко. Кроме того, Марс полностью укрощен людьми и обладает курортным климатом. Его ядовитая атмосфера была искусственно насыщена кислородом и азотом, температура резко поднялась до приемлемых значений, растопив Вечную Мерзлоту, которая наполнила ключевой водой огромные марсианские впадины и русла высохших рек. Обширные пустыни превратились в хвойные леса, и на поверхности планеты дышать стало так же легко, как и в гористой местности Земли. Бог войны Марс превратился в безобидного котенка, став даже ласковей и нежнее Земли, особенно в экваториальной зоне. Даже его знаменитые грозные Бури в худшем случае только портили прическу… Не считая, конечно, редких ураганчиков от профилактик климатических установок. Как тот, что был два месяца назад.

Только вот… эти непонятные сны…

– Фобос, ты хоть прыжок рассчитывай, мы же все-таки не на Земле, – говорил Максим, трепля собаку по холке. – Хороший, хороший пес. Рядом! Фобос, рядом!

Он пошел к дому и бросил взгляд на мыслеуправляемое гравитационное кресло, неподвижно висевшее у стены термосарайчика. Хорошая штука для тех, кто подвернул ногу. Теперь оно нужно Максиму, как телеге пятое колесо. Надо будет кому-то отдать…

– Я люблю тебя, Сабинчик! – воскликнул он, как только ступил на порог.

С каждой ступенькой нагрузка на его ноги плавно возрастала пока, на террасе, не сравнялась с одной жэ: вся площадь дома была настроена на земное тяготение. Это было вовсе не обязательно для жителей Марса, но, летая изредка на Землю, как-то не хочется каждый раз проходить адаптацию. Да и чувствовать себя хиляком, втрое слабее по сравнению с землянами, неприятно.

– Это вместо «здравствуй»? – послышался в ответ ее обворожительный голос. Сабина сидела за прозрачным столиком и что-то писала, наверное, опять свои отчеты.

– А ты разве против?

Девушка подчеркнуто задумалась.

– Ну, зависит от того, кто это говорит. Например, если такое скажет мой босс, то против…

– А если я?..

– Ну, а если ты…

Она притянула Максима к себе и прижалась губами к его губам. Мисс Марса этого года, как всегда, была неотразима в своем фирменном бикини. Не отрываясь от ее губ, Максим присел рядом, на свободный стульчик.

Поцелуй был длительным…

 

*   *   *

– Эльнова на связи. Хреново дело: ЧЧ – не из наших и не из ваших. Во всяком случае, в картотеках наших персоналов его нет…

– «ЧЧ», как я понимаю, – кодовое название нашего человека в черном?

– Ну, да. По всей видимости, это «гость». Скорей всего – агент Альянса, как-то просочившийся через Портал. Профи, сразу видно.

– А как же ваша непроходимая система безопасности?

– Не надо иронизировать, коллега. Непроходимых систем не бывает. Особенно, если против них работает профи, которому помогают другие системы, не хуже… Короче, коалицион Марса рвет и мечет. Что ЧЧ может у вас натворить, остается только гадать. Но, в любом случае, вылавливать его – уже ваша забота. Хотя мы и направили к вам одного нашего специалиста из контрразведки…

– Постой. Но ведь действия Альянса – это ж, кажется, нарушение всех ваших законов хрононевмешательства?

– Ваших! – фыркнула Алена. – Наших, коллега! Наших. И это, кстати, необязательно. Ну, их нарушение. Его влияние у вас может быть настолько неуловимым, что последствия этого вмешательства могут проявиться только через сотни лет – у нас. Задача же у Альянса, на сегодняшний день, какая: нанести как можно больший вред «Проекту». Ведь случись что с этим нашим предприятием, чуть ли не полмарса работы лишится. Не нужно объяснять, что за этим последует? Угу, и после этого они нас могут брать тепленькими и без всякой военной агрессии. Ну, а вы об излечении сможете забыть, судя по их настроениям…

– Да, дела… Ладно, придумаем что-нибудь – кое-какие заготовочки и у нас имеются. А вы бы подсказали нам, где он находится, что ли… Потомки.

– Ага, щас! Это только в ваших книжках прошлое для нас  – как на ладони. Много ли мы знаем из своих записей и хроник даже о недавнем прошлом? То есть, о каждом человеке в нем. Кто, когда и куда ходил, с кем говорил, что делал?.. Если, конечно, за ним не установлено наблюдение. А если человек вообще нигде никогда себя не проявлял, ни с кем не общался, не контактировал? В истории такого человека как бы и не было. Если бы не Максим Строгий и другие наши «объекты», которые его где-то видели (у вас, между прочим!), и у которых он запечатлелся в подсознании – и с вполне определенной деструктивной целью, кстати, – мы бы до сих пор не подозревали, что у вас «гость».

– Да, но… Каждый ведь должен оставлять какой-то след, круги на воде, влияние какое-то на окружение. Мы же не существуем вне связей с окружающим миром. Диалектика.

– Конечно. Только вот, в чем заключается это влияние? Обычно уже лет через пять цепочка событий, порождаемая конкретным человеком, оказывается настолько запутанной, что выявить ее без знания этого человека практически невозможно. Определенно мы можем сказать только одно: деятельность нашего ЧЧ должна быть направлена…

– На нанесение максимального ущерба «Проекту Портал», – задумчиво продолжил Сомов. – Поджидать, значит, будем неприятностей в самых уязвимых его местах…

 

*   *   *

…– Ну, как прошел день… то есть, ночь? – спросила Сабина, слегка отстранив его и повернувшись опять к своим бумагам. – Открыл что-нибудь?

Он не сразу ответил. Ему нужно было некоторое время на «регенерацию» после такого поцелуя. Иногда у него мелькали мысли вроде: почему такая, как Сабина, выбрала именно его, в общем-то ничем не выделяющегося обычного парня, пусть даже и известного ученого? Однако Максим принадлежал к тем людям, кто в своей жизни руководствуется принципом: «Не спрашивай, “почему я”, пользуйся, пока можешь». И борись за это.

И пока что это приносило ему удачу.

– С тобой было бы лучше, – ответил, наконец, он. – А так, ничего особенного. Пару комет и три астероида. Да мне и не до этого было – мы наблюдали звездные ориентиры для Пятой Трансгалактической. Ну, ты знаешь, через год летят к Ригелю.

– Только не вздумай и ты с ними! – угрожающим тоном сказала Сабина. – Иначе я тоже махну куда-нибудь в Туманность Андромеды.

– Туда еще не летают! – засмеялся Максим. – Ладно, не беспокойся. Я не до такой степени люблю космос. Чтобы бросать тебя… – Он вздохнул и несколько повысил голос: – Кстати, скоро будет завтрак?

– Получасовая готовность, – донесся из дома голос Птолемея, робота-домохозяйки.

Максим взглянул на часы. Ну да, еще только семь тридцать… Хотя солнце поднялось уже довольно высоко над горизонтом.

– Ты не представляешь, – он сказал, потягиваясь, – как я ждал момента, когда смогу, наконец, снять с себя этот комбинезон.

Сабина отложила свои записи и повернулась к нему. В ее прозрачных зеленоватых глазах отражался океан, а легкий ветерок играл распущенными светлыми волосами.

– Может, ты будешь удивлен, – таинственно заявила девушка, – но я давно жду того же…

– Знаешь, почему-то я не удивлен.

Она медленно потянула молнию его комбинезона.

– Минутку! – остановил ее Максим. – Еще один вопрос: ты сегодня летишь на работу?

Сабина работала курьером Министерства внешней торговли в Нью-Антарии, столице этого района Марса.

– Как видишь, всю свою работу я взяла на дом, тем более, что делать там особо нечего: Земля в последнее время сильно скупится. Так что сегодня Министерство как-нибудь переживет и без меня. Ну, довольно разговоров…

Она была неотразима.

Влюбленные покатились на мягкий пружинящий пол…

Фобос деликатно отвернулся и покинул террасу. Затем он галопом пронесся через вылизанную волнами полосу прибоя стометровой ширины и со всего маху сиганул в океан, оказавшись сразу метрах в тридцати от берега. Огромный пес, как щенок, резвился на мелководье, поднимая пятидесятиметровые фейерверки брызг, замедленно оседающих в марсианском тяготении, и на лету ловя удирающую рыбу, которая в панике просто выпрыгивала из-под него.

 

*   *   *

– Ну, что тут у нас? – спросил профессор, входя в лабораторию, где Сомов рассматривал психофизические показатели пациента. – А, двести восемьдесят седьмой… Максим Строгий?

– Да, Иван Дмитриевич, – ответил Сомов. – Все идет по плану. К третьему месяцу восстановлена половая функция.

– Отлично. А я, собственно, за тобой, Стас. Ты готов? Публика уже собралась. Только… Пожалуйста, постарайся не «грузить» их.

– Ну, Иван Дмитриевич, я ж не писатель, чтобы «уважать читателя», – подмигнул Стас профессору. – Или слушателя. Особенно такого…

Профессор укоризненно покачал головой.

 

 

…Потом началась серия вопросов, отвечать на которые, не опустившись к интеллектуальному уровню их авторов, весьма затруднительно. Но ученым-медикам не привыкать отвечать на разные вопросы, оставаясь при этом на своем уровне.

– Павло Дундук, „Народний Подих України”, – гнусавым голосом произнес, замаячивший в аудитории засушенный субъект в аккуратной “троечке”. Глядя на него так хотелось сказать: „останній подих України”. – Скажіть, будь ласка, чи враховуєте ви в цій вашій роботі з опікуваним, або у грі, як ви її називаєте, якийсь компонент відродження української духовності, скажімо, мовне питання? Принаймні для українців?[2]

Сомов кашлянул, а профессор сухо сказал:

– Ми тут, шановний, займаємось лікуванням людей, а не політикою. Це вже не ідеологічні іграшки, це – людські долі і життя. І ми не збираємось здійснювати будь-які реверанси ані перед владою, яка нам не дає нічого, ані перед якимись партіями чи громадськими утворюваннями з будь якою “національною ідеєю”, які нам і не можуть нічого дати. І якщо наш опікуваний хотів би жити в Запорізькій Січі та спілкуватись українською, бути російськомовним дослідником Місяця, або оселитись на Марсі, розмовляючи англійською, ми завжди надаємо йому таку можливість, хто б він не був за національністю. Адже мова йде про головне: про здоров’я, а то і життя людини. І ми не маємо часу та й морального права бавитись різними “духовними відродженнями”.3

– Вы сказали, «поселиться на Марсе»? – послышались недоуменные голоса. – Но ведь туда еще никто не летает? Да и Запорожская Сечь тоже…

– Ну и что? Как я уже сказал, мы даем человеку все, о чем он только мог мечтать. С нашей виртуальной реальностью возможно все…

– Я бы хотел задать встречный вопрос последнему выступавшему, – вставил Сомов и невозмутимо произнес: – Просто уточнить. Пан Дундук, вы из какого именно «Подиху» будете? Ведь, насколько я знаю, на сегодняшний день их уже пять.

Зал ухнул коротким смешком.

– З тупайловского… – гордо объявил тот и сел на свое место.

– Еще вопросы? – сказал Зеленый.

Вопрос появился у одного крупного парня в «подстреленных» джинсах, малиновом пиджаке, лиловом галстуке и с прической-ежиком.  Он не счел нужным хоть как-то потревожить свое вальяжное расположение в кресле.

– Святослав Индуков, журнал “Новый Горожанинъ”. Я бы, все-таки, хотел вернуться к вашим девушкам. А не думали ли вы, что такое “богатство” грех не использовать для поправки финансового положения вашего Института? К примеру, можно было бы устраивать те же показы мод в Киеве. И вообще, есть много способов заработать на девушках… – ухмыляясь, закончил он.

– Разрешите, я отвечу? Видимо, вопросы насчет, «заработать на девушках» для некоторых очень актуальны…

Зеленый не успел остановить своего ученика. С меланхолической улыбкой Сомов спокойно заговорил:

– Не сомневаюсь, если бы вместо руководства этого Института был редактор “Нового Горожанина”, он бы именно так и делал. Только то, что здесь бы потом возникло, называлось бы уже не Институтом Нейрохирургии, а, как бы это поделикатней выразиться, чем-то вроде шоу-публичного дома. И тут бы уже вряд ли занимались исцелением людей. Скорее, происходил бы совершенно обратный процесс…

– Следующий вопрос! – поспешил прервать Сомова профессор, пока этот горячий парень не рассказал журналисту все, что он думает о нем, его матери, его собаке и вообще обо всех «новых».

…Ученые ответили еще на массу вопросов. Как на общие темы, так и о своей работе. Основная идея и смысл которой сводились к одному: принципиально излечима любая болезнь в случае, если пациенту создать оптимальные условия жизни. Это утверждает Психокинетическая Концепция Обратных Связей Высшей Нервной Деятельности, разрабатываемая здесь, в КИНХ уже шестнадцать лет. Она утверждает также, что в зависимости от своего состояния пациент должен получать и соответствующие физические нагрузки, и специальное, индивидуально настроенное внешнее воздействие… Но главное – и это краеугольный камень Концепции – пациент обязательно должен пребывать в состоянии всеобъемлющего нескончаемого счастья, с постоянным ощущением его сбывшейся мечты. В его личной «нирване». Это – необходимое и основное условие.

Все это реализуется в принадлежащей Центру так называемой регенерационной Зоне, оснащенной всем необходимым и расположенной на восьми гектарах зеленой части Киева.

– Если помните, – говорил Сомов, – здесь еще хотели построить какой-то новый монастырь. Но мы все же убедили власти, что для их имиджа наша Зона будет ничуть не хуже. А для государственного бюджета – лучше…

Именно здесь и разворачивается, по выражению Зеленого, театр лечебных действий, в котором участь болезни заведомо предрешена. Разве что сроки исцеления могут разными в этом спектакле, главным героем которого является сам пациент. Об этом не подозревающий…

Псевдонаркоз с выборочной амнезией, виртуальная реальность, построенная технологиями квантовых компьютеров… Кто хочет жить в процветающей Древней Греции? А в средневековой Саксонии? А может, на «экологической» Земле без войн и стихийных бедствий, разговаривая на чистом китайском? В будущем, на «переделанном» Марсе? Ах, вы хотите махать мечом перед огнедышащими мордами драконов? Пожалуйста! Нет проблем.

Во всем этом, впрочем, кое-что должно быть все же настоящим. И кое-кто…

В общем, у болезней нет шансов…

Наука, похожая на мистику… Но никакому колдовству с экстрасенсорикой такое и не снилось…

Кто не верит, пусть проверит. Если у него хватит на это квалификации… А кто может, – пусть сделает лучше…

Такова была общая фабула и канва встречи ученых с журналистами.

И незаметно для всех за окнами стемнело. Киев погрузился в прохладный осенний вечер. Пресс-конференция подходила к концу. Но, как известно, даже в очень большой бочке меда всегда найдется место маленькой ложечке дегтя. И вопрос, который Зеленый так стремился обойти, все-таки прозвучал.

– Ну и, очевидно, последний вопрос? – сказал профессор, вздыхая.

– Два вопроса.

С последнего ряда поднялся человек в черном кожаном расстегнутом пальто. Руки в карманах. Он не представился.

– У меня два вопроса. Можно ли использовать вашу методику во вред людям, и правда ли, что до тридцати процентов ваших пациентов спустя какое-то известное время после лечения кончают жизнь самоубийством? Спасибо.

Это «спасибо» прозвучало особенно издевательски. Последний вопрос был как гром среди ясного неба. Зал заметно оживился, беспокойно зашумел. Сомов открыл было рот для ответа, но тут же осекся, почувствовав ладонь учителя на своей руке. Нет, профессор совсем не хотел этого скрывать – такое важное и ужасное побочное действие. Просто еще не подошло время, необходимо было подготовить общественное мнение. Зеленый хотел, чтобы об этом узнали только от него! Ну, теперь уж ничего не поделаешь, придется говорить сейчас. Впрочем, может, это и к лучшему.

Профессор начал спокойно, как на лекции:

– По первому вопросу. Во вред людям можно использовать даже аспирин или измеритель давления. Вопрос в том, чтобы государство защищало своих граждан от этого. На то оно и государство. А вот, что касается второго вопроса… здесь дело обстоит сложнее. Случаи самоубийств действительно бывают, скрывать это бессмысленно. Это – своеобразный побочный эффект нашего лечения. Но ответственна за него вовсе не наша теория или несовершенство технологии. Технически наша методика абсолютно безвредна. Худшее, что может быть, если вдруг случится невероятное и откажет аппаратура, это нулевой результат лечения, которое можно тут же повторить. Причина подобного побочного эффекта лежит в совсем иной плоскости – психологической. Собственно, это разновидность посттравматического синдрома. Он был предсказан еще на заре Концепции, ее основателем – Виталием Цымбалюком, который писал: «Пациентам должно быть невыносимо больно возвращаться из своего, несуществующего, мира мечты в наш, реальный». Он так и называется – Синдром Невозвращения или Синдром Цымбалюка. Люди возвращаются из своего рая в реальный мир и видят разительное отличие того мира, где они были счастливы и исцелились, от этого – настоящего, полного проблем и боли. Вот в чем причина и корень зла – несовершенство нашего мира. Пациенты переживают это весьма болезненно, ко многим даже, в той или иной степени, возвращается их недуг. Ну, а некоторые так и не могут переступить через это, что и приводит к подобным трагическим исходам. Разочарования не перекрывает даже возвращенное им физическое здоровье! Разумеется, зная об этом, мы с самого начала принимаем все меры по психологической реабилитации людей после лечения. С ними работают лучшие психоаналитики. Образно говоря, мы отчаянно пытаемся реабилитировать наш реальный мир в их глазах. Но это, к сожалению, не всегда должным образом помогает. Возвращаясь из иллюзорного мира, они больше не хотят жить в настоящем! Поэтому недавно мы пошли на принципиально новую меру. На конечном этапе курса лечения было решено вводить в мир пациента, безусловно, в зависимости от чувствительности его психики, некий дестабилизирующий фактор, показывающий несовершенство и его нирваны. Это должно смягчить удар по возвращении. Но насколько – пока судить трудно… Таким образом, Синдром Цымбалюка стал воистину камнем преткновения, парадоксом Концепции Обратных Связей. Однако здесь возникает совсем другой вопрос. – Ученый смотрел на людей ледяным взглядом. – Имеем ли мы право обвинять в этом животворящую Концепцию? Или все-таки лучше попытаться подтянуть реальный мир к тем идеальным, которые нас исцеляют? Ну? Что же вы молчите?

В конференц-зале стояла полная тишина.

Молчал и человек в черном. А что он мог сказать? Что врачи раскрыли только половину правды о своей Зоне? Что эта зона с ТОЙ стороны – зона марсианского Санаторного Заповедника, – близка к насыщению, и скоро там будут работать в авральном режиме? Что они просто физически не в состоянии излечить все древнее человечество, и не могут этого сделать, исходя из «Хронологической безопасности»?..

Что ТАМ, у него, это уже вызвало глубочайший кризис в отношениях с Землей, и на Марс вот-вот произведут вторжение силы Межпланетного Альянса.

Он молчал.

В конце концов, человечеству не привыкать жить за счет потомков.

 

*   *   *

…Максим лежал на их с Сабиной необъятной кровати в спальне и смотрел в потолок. Он видел там синее темнеющее небо с зажигающимися звездами. По привычке крыши домов на Марсе делали все еще куполообразными, только уже не из материалов обшивки космических кораблей, а из полупрозрачного стеклопластика. Но не до неба, не до звезд было сейчас Максиму.

Звонили Сомовы. С сочувствиями. Пытались успокаивать, но это у них плохо получалось: тоже волнуются. Рассказывали, что нашли какое-то решение «Беличьей проблемы». Очень простое. Максим его не запомнил. А точнее, пропустил мимо ушей.

Это его сейчас не грело.

В один миг все потеряло смысл.

И уже неделю парень не находил себе места. В который раз он прокручивал в мозгу тот последний разговор с Сабиной.

– Это всего лишь деловой визит на Ганимед, милый, – говорила она, собирая вещи. – Две недели для любви – не срок. Ты даже не заметишь…

А тот прощальный поцелуй…

И вот ее нет уже четвертую неделю. Дней девять назад звонила с корабля, идущего обратно. С тех пор – ни одной весточки. И ее Министерство в шоке: там тоже ничего не понимают.

За окнами шумел океан – ветер несколько усилился. У кровати лежал Фобос. Огромный пес жалобно скулил. На кухне возился Птолемей. И больше ничего…

Ничего.

Максим сжал кулаки.

Вдруг визгнул настенный видео-войс. Наверное, никто не смог бы уловить, как человек и собака оказались перед монитором. На экране возникло… изможденное, но сосредоточенное лицо Сабины. Судя по всему, она находилась в невесомости.

– Сабин? Родная!.. Сабина! – закричал Максим.

Но она его не слышала. Девушка старалась говорить спокойно и внятно, но ее голос срывался:

– Это лайнер Меркурий-58!.. если кто меня слышит, помогите! На возвратной траектории Юпитер–Марс мы столкнулись с метеоритом… большим. Погибли все, кроме меня… корабль разгерметизирован. Воздух остался только в рубке… Его хватит часов на десять, не больше… Если кто-то принял этот сигнал, не медлите!.. Ориентировочно я нахожусь в районе Цереры. Помогите! Помогите, если кто меня слышит!..

– Сабина! Слышишь меня?! Сабина!!! – кричал Максим, но она его не слышала. Видимо, связь работала лишь в одну сторону.

– Помогите, если кто меня слышит! Корабль Меркурий-58!!. Если кто…

В этот момент связь оборвалась. Ее изображение в мониторе замерло.

Фобос начал его облизывать.

Через полчаса Максим был уже на космодроме. Еще через четверть часа его включили в поисково-спасательный отряд. А еще через пять минут он сидел в жэ-компенсаторном кресле скоростного корабля.

– Десять, девять, восемь… – шел предстартовый отсчет.

– Держись Сабинчик, – шептал Максим. – Я уже иду! Держись.

– Четыре, три, два, один…

 

    Эпилог

 

Чудо все-таки произошло…

Двести восемьдесят седьмой раз. А значит для кого это – «чудо», а для кого… Достоверный, то есть – воспроизводимый и многократно повторяемый, научный результат… Просто работа.

Рутина…

Я стоял перед профессором. За моей спиной переливался лиловый тоннель, а у ног лежало уже не нужное мне гравитационное кресло. Во всем теле я чувствовал то, чего еще никогда в жизни не испытывал, – я чувствовал силу.

И Зеленый произнес свою самую любимую фразу:

– Ну, здравствуй, Максим, мой мальчик. Вот ты и здоров.

– Иван Дмитриевич, – сказал я дрожащим голосом (но голос мой дрожал не от болезни, он дрожал от волнения). – Там, – я повернулся к тоннелю, – там хоть что-нибудь было настоящим?

Профессор улыбнулся и отошел в сторону. В дверях ЗМ-тамбура стояла девушка с огромной черной собакой.

– Сабина!.. – вскрикнул было я. – То есть… То есть, ВЫ?..

Звезда Голливуда подошла ко мне и крепко обняла. У нее на глазах были слезы.

Настоящие слезы.


 

Николаев. Сентябрь 23, 2004 г. – Вена. Ноябрь 9, 2009 г.

Иллюстрации:
Любовь Николаева,
Ида Рэтер (Ida Räther).

 


[1] Мазерные излучения – то же, что и лазерные, только в радиодиапазоне.

2– Павел Дундук, “Народный Вздох Украины”, – гнусавым голосом произнес, замаячивший в аудитории засушенный субъект в аккуратной “троечке”. Глядя на него так хотелось сказать: «последний вздох Украины». – Скажите, пожалуйста, учитываете ли вы в этой вашей работе с подопечным, или игре, как вы ее называете, некий компонент возрождения украинской духовности, скажем, языковой вопрос? Хотя бы для украинцев?

3 – Мы тут, уважаемый, занимаемся лечением людей, а не политикой. Это уже не идеологические игрушки, это – человеческие судьбы и жизни. И мы не собираемся делать какие-либо реверансы ни перед властью, которая нам не дает ничего, ни перед какими-либо партиями или общественными объединениями с любыми «национальными идеями», которые нам и не могут ничего дать. И если наш подопечный хочет жить в Запорожской Сечи и говорить на украинском, быть русскоязычным исследователем Луны, или поселиться на Марсе, выбирая английский язык для общения, мы всегда предоставляем ему такую возможность, кто бы он ни был по национальности. Ведь речь идет о главном: здоровье, а то и жизни человека. И мы не имеем времени, да и морального права, экспериментировать со всякими «духовными возрождениями».

 


Если у вас появилось желание и имеется возможность поддержать моё творчество материально – отправляйте ваши добровольные пожертвования сюда:

RAIFFEISENLANDESBANK NOE-WIEN

Vyacheslav Chubenko

IBAN: AT54 3200 0000 1155 5497

BIC: RLNWATWW

.

PayPal: asfaya2017@gmail.com

СПАСИБО!

Share on Facebook0Tweet about this on Twitter0Email this to someoneShare on Google+0

Читайте также:

By continuing to use the site, you agree to the use of cookies. more information

The cookie settings on this website are set to "allow cookies" to give you the best browsing experience possible. If you continue to use this website without changing your cookie settings or you click "Accept" below then you are consenting to this.

Close